Детство в блокадном Ленинграде

Детство в блокадном Ленинграде - фото

22 июня 1941 г. началась война, неожиданно, хотя ее все и ожидали. Мои родители решили отправить меня подальше от предполагаемых бомбежек города. Так я попал на ст. Струги-Красные, что за Лугой, к родственникам. Никто и в страшном сне не мог предположить, что я окажусь в бОльшей опасности, чем родители.
Когда я уезжал, в городе у военкоматов стояли очереди добровольцев. Мой отец имел бронь, но ушел на фронт добровольцем.
В сообщениях по радио хотя и говорилось об оставлении того или другого города, однако все были уверены, что враг будет разбит и победа будет за нами. Об этом мне сказал и мой дедушка. Примерно так: «Мы прольем много крови, но победа будет за нами. Россию никто не может победить».
Но были также и тревожные слухи, и огромные колонны беженцев с домашним скотом и скарбом на телегах. Тянулись колонны уставших красноармейцев, отходивших на новые рубежи обороны. На вопросы, что происходит, они отмалчивались, не отвечали. Местные власти создавали небольшие отряды, вооружали их, и они куда-то уходили, как потом выяснилось, в леса.
Скопления беженцев и красноармейцев немецкие самолеты расстреливали из пулеметов, не спускаясь слишком низко. Все уходящие составы со станции фашистские летчики бомбили и расстреливали уже с низких высот за станцией. Нередко видел, как летчики гонялись за отдельными людьми, но сделать ничего было нельзя.
Наблюдая за собой, я обнаружил, что особого страха не испытывал. Не впадал в панику, не бегал, а ложился в любую яму и пережидал, когда это кончится. Таким образом, я, уезжая из Ленинграда от бомбежек, по воле случая оказался практически в гуще событий.
Началась эвакуация. На путях стояли два состава, один состоял из вагонов, а другой из открытых площадок. В середине состава были расположены 4 вагона, в которых находились раненые. На крышах вагонов были нарисованы кресты. Вот в этот состав на предпоследнюю площадку я и сел. Раннее утро, солнце еще не всходило, но было светло. Народу много, это были женщины, почему-то в белых платках, и дети разного возраста, но большей частью грудные и маленькие. Я считал себя уже взрослым.
Ехали медленно. Медленно потому, что железнодорожные рабочие очищали путь от разбитых вагонов, так как ушедший ранее нас состав был разбит. Появился «Юнкерс», я уже в них разбирался. Поезд остановился. Народ с площадок стал прыгать и разбегаться в разные стороны. Самолет прошелся над составом дважды, видимо, расстреляв свой боезапас. Я никуда не побежал, а прижался к борту платформы, укрывшись каким-то одеялом. Щепа от пулеметных очередей больно била меня через одеяло. Из вагонов, где были раненые, раздавались страшные, нечеловеческие крики.
После того как самолет улетел, стали собирать раненых и грузить на платформы, а мертвых складывать на обочине железнодорожного полотна. Народу на площадках значительно поубавилось. Надо сказать, что до ст. Луга нас фашистские самолеты больше уже не беспокоили. На ст. Луга наблюдался уже более или менее порядок, хотя и она была забита беженцами и военными, ждавшими своей очереди для отправки. Я расположился в пристанционном сквере, обосновался у мешков. Как потом выяснилось, это были деньги, кто-то вез их, но не довез, скорее всего, погиб. Особенно много было серебряных монет.
Каждый день мы пытались уехать. Формировались только поезда для военных, гражданских пока не брали.
На другой день фашистские самолеты стали бомбить пристанционный сквер. Я был в укрытии из денежных мешков. Кто-то с другой стороны разрезал мешок и стал брать, как мне показалось, деньги. Бомба упала с другой стороны, там, где был человек. Я был контужен и залит его кровью. Очнулся я в куче людей, приготовленных к отправке для захоронения. Я услышал голос, который сказал: «Он, кажется, шевелится». Меня облили водой, я встал, и пошел прочь от трупов. Несколько дней не находил себе места. Мне удалось незаметно забраться на буфер отходящего состава. Курящие красноармейцы заметили меня и втащили в вагон. Видимо, я выглядел плохо – они за мной ухаживали и кормили.
Так я добрался до Ленинграда. Здесь еще было тихо. В августе противовоздушная оборона еще справлялась на дальних подступах с группировками фашистских самолетов.
Возвратившись в Ленинград из Струг-Красных с «отдыха» я долго приходил в себя после контузии в Луге. Но, в конце концов, отошел и стал заниматься всем тем, чем занимались ленинградцы в то время: красил чердаки специальной противопожарной краской (она спасла от пожаров многие дома в Ленинграде), дежурил на чердаках и крышах, тушил зажигалки. К счастью нашему, зажигалок на наш дом упало немного, и их все погасили, фугасок не было вообще. Падали они близко и большие, по 250 кг, но за домами, которые как бы нас защищали. Дома большие, каменные, а наш – деревянный двухэтажный, его после нашего отъезда вскоре разобрали на дрова.
Оглядываясь назад с болью в сердце, я, порой, удивляюсь, как нам удалось пережить ту страшную голодную, холодную зиму. Морозы доходили до 40 градусов, нам казалось, что они все время были такими. Запасов продуктов никаких. Снижение нормы на них, кажется, шло друг за другом, вплоть до 20 ноября 1941 г. Декабрьский хлеб 125 г практически был не хлеб, он был сырым, горчил и более походил на замазку.
Во дворе росла гора человеческих трупов, которые сначала складывали, но их становилось все больше, и никто уже не мог их укладывать, и трупы заняли практически весь двор.
Соседи – кто-то эвакуировался, остальные умерли. Мы остались на этаже одни. Для отопления использовали сперва мебель, затем книги. У нас их было много. Все это пошло в печь. Я долго не мог отдать на топку книгу «Белый вождь» Майн Рида, но, в конце концов, и она попала в печь.
Основным добытчиком продуктов «питания» был я. Отец в бою под Кингиссепом был контужен и некоторое время находился на излечении в госпитале недалеко от Московского вокзала. При встрече с ним я получил своего рода наказ сохранить семью: «Ты старший, ты отвечаешь за всех».
«Все» — это мама, тетя, брат и я. Остались мы живы, как я считаю, только лишь за счет дисциплины и организации быта и питания. Все, что получалось, что доставалось, делилось на два раза: утро и вечер. Все, что я доставал, приносил полностью, не утаивая ничего! Даже голодного воробья сварили и «съели» сообща.
Мне «фантастически» везло. После того, как сгорели Бадаевские склады, удалось принести «хороший» кусок горелой сладкой земли, которую мы растворили в воде и процедили. Я разделил так, что каждому досталось по полстакана два раза в день. Все ценное и вещи я обменивал на небольшой «толкучке» на столярный клей, дуранду, разные типы жмыхов, крахмал гнилого картофеля, и дважды мне удалось принести с Пискаревских сахарных складов выбивку из мешков. Конечно, это была грязь, но сахарная пыль там все же была.
А в начале апреля 1942-го мы эвакуировались, взяв с собой только самое необходимое: белье, теплую одежду и чемодан постельного белья, которое нам очень пригодилось в эвакуации. Но это уже другой разговор.
Александр Григорьевич АКИМОВ, 1927 год рождения

world-war.ru

Оцени новость

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично Будь первым
Загрузка...