«Пермь-36»: правда и ложь

Пермь-36: правда и ложь - фото

Сегодня очень много говорят о репрессиях в СССР, о несвободе, о диссидентах, о чем угодно, лишь бы выставить советский период в крайне негативном свете. В частности на территории Пермского края действует так называемый музей истории политических репрессий «Пермь-36». Экскурсоводы рассказывают о страдавших там диссидентах, которые сидели за свои убеждения. Всё это представляется таким образом, будто сидело чуть ли ни полстраны, а другая половина их охраняла, и все вместе они ненавидели советскую власть. Настало время разобраться в возникшей ситуации. Пора сделать шаг к тому, чтобы не проклинать или восхвалять прошлое, а понять его.
Предлагаем читателям интервью с Анатолием Алексеевичем Терентьевым, полковником МВД в отставке, который с 1972 по 1975 гг. был куратором исправительной трудовой колонии №36 по линии МВД.
Мы хотим представить альтернативную точку зрения, которая все время замалчивалась.
— Анатолий Алексеевич, расскажите о вашем отношении к музею истории политических репрессий «Пермь-36».
— Смотрел буклеты музея «Пермь-36». Какие-то полосатые робы, какие-то кандалы, какие-то ботинки, непонятно откуда, какая-то колючая проволока, какие-то миски из нержавейки. Ну, слушайте, надо было перед тем, как спонсоры приедут, ещё и колодки для рабов из Африки привезти – сказать, что это тоже относится сюда же! А еще говорят, что там «гибли», «умирали» и прочее. Да советский народ вокруг порой хуже ел, а они еще кочевряжились при этом, объявляли голодовки, потому что, видите ли, им что-то не понравилось.

«Пермь-36»: правда и ложь
Терентьев А.А. 72-75 гг.- куратор исправительной трудовой колонии №36 по линии МВД.

Пишут про «узников совести» каких-то. А большая часть тех, кто там содержались, — это бывшие полицейские, власовцы, украинские националисты. Это белорусские «ребята», которые помогали немцам на оккупированных территориях, это «лесные братья».
Были в колонии и чистые уголовники. Вот, Григорьев, например. Не хотелось им на уголовных зонах сидеть, они что делали: на тумбочках или в камере, где сидели, рисовали на листке бумаги фашистские знаки, либо призывы «Долой КПСС» и прочие. Ну, следователи их пытались журить: «Вы что делаете, какой там «долой»? Сидишь ты, уголовник, уже 10-15 лет». А ему надоело сидеть, он, зная понаслышке, что в этих колониях сидится легче, говорил: «Да, я противник!» Ну, давали такому противнику 3 года, потому что он ведь не в себе это хранил, он всем рассказывал, какой он противник власти. А тогда была 70-я статья, «антисоветская агитация и пропаганда».
И они всё это называют лагерем «политических»?! Но как их поддерживают! Я вот посмотрел, приезжает Лукин, уполномоченный по правам человека, и кричит: «Вот они, борцы с тоталитарным режимом». Это про эсэсовцев, которые уничтожали всех поголовно. Нет, это были «борцы», оказывается, за то, чтобы была справедливость! Все эти высланные бывшие эсэсовцы отсидели в большинстве своём в таких лагерях. Сванидзе в своих передачах кричит: «Вот, прибалтов выселяли!»
А что, их награждать нужно было, за то, что они детей и стариков уничтожали? Столько в личных делах было написано этой гадости, которую они творили, и невольно возникал вопрос – а жизнь-то зачем подарили? Да за информацию, за то, что они своих сдавали десятками и сотнями, за это в том числе им, наверное, жизнь и дарили.
— Экскурсоводы говорят, что «Пермь 36» – это был практически «Аушвиц», что над заключенными издевались. Это всё неправда?

— Когда нечего говорить, то «ложь во благо». На каждом шагу врут. Ведь приезжала прокуратура, отовсюду приезжали, на свидания приезжали. Были бы какие-то такие нарушения – сразу такой бы крик поднялся из-за границы.

«Пермь-36»: правда и ложь
Барак в музее «Пермь-36»

Знаете, как было на самом деле? Они распределяли роли, вот евреи, «правозащитники», Ковалев и прочие. Они говорят: «Нынче ты объявишь голодовку, будешь голодовать пять дней, всё – пиши». Он пишет: «Я объявляю голодовку», – называется самый незначительный предлог — в связи с тем, что такая-то дата, или кто-то на него косо посмотрел, либо еще что-то. В это время к другому приезжают на свидание (ведь никто же их свиданий не лишал), и они на свидании шепотом: «А у нас такой-то голодует, бедолага такой». Родственник уезжает со свидания и сразу бежит по всем инстанциям, по всем «Голосам» сообщает: «Там, в 36-й, голодует бедолага». А «бедняге» в это время оказывается медицинская помощь, его помещают в стационар, врач за ним наблюдает, чтобы, не дай бог, ничего с ним не случилось.
— А как они распределяли указания? У них был какой-то центр?
— Конечно! У евреев был свой раввин, Вутка. Они изучали еврейский язык, всё было разрешено. Но это же «страшный режим»! В 37-й колонии (я там знаю начальника оперчасти) даже китайский язык изучали. Английский – это в порядке вещей. Которые разведчики попались, те английский разговорный практиковали. Вот, какие были «сатрапы» в колонии! Ужас! За каждым, ехавшим в колонию, несколько чемоданов книг было.
А все эти музейные экспозиции… Люди посмотрят, а потом по всей стране разнесут, какие там ужасы были. А правду никто не скажет…
— Экскурсоводы «Перми-36» говорят, что медицина в колонии была в крайне плохом состоянии, в лучшем случае могли подлечить в «Перми-35», в исключительном случае – уже в других заведениях.
— Всё дело в чём – стационар был один, где были сконцентрированы врачи. Больница для всех трёх колоний была в 35-й колонии. И заключенные очень часто начинали стонать, охать: «Всё, хана – умираю». Его везли в больницу и «сюсюкали» около него. Не дай бог, у него насморк какой-нибудь, а ему просто нужно было «отдохнуть», пообщаться со «своими» (ведь там лежали из 36-й, 37-й), поговорить, обменяться информацией. А потом: «Ой-ой, как нас лечили, бедные мы!»
— А 35-я и 37-я колонии, которые были неподалёку, чем-то отличались?
— Они ничем не отличались. Довольно часто (и это в порядке вещей, по оперативным соображениям и по другим, из-за конфликтных напряжений) переводили из 36-й, например, в 35-ую, из 37-ой в 36-ую, то есть движение народа постоянно было.
— В этом музее показывают барак, где жили заключенные. В помещении стоят грубо сколоченные двухъярусные деревянные нары, на которых нет ни белья, ни матрасов. Так всё и было?
— Никогда не было того, чтобы человек спал на досках. Можно взять приказы старые, они сохранились, или нормы довольствия осужденных, есть такие внутриведомственные, что положено каждому осужденному. Там ведь всё расписано! Начиная с сапог, ботинок, кальсон, трусов, маек, варежек на работу, где он должен спать, и заканчивая тем, сколько раз должно меняться постельное бельё и т.д.
— То есть и это враньё?
— Пускай возьмут нормы довольствия осужденных, нормы довольствия питания, приказ по МВД, где всё расписано. Вот возьмём нормы довольствия питания. Там ведь не было так, что сегодня взбрело повару сготовить кашу ячневую: «Дай-ка я её сготовлю». Завозили продукты питания, и заранее, с учетом калорийности, составлялась норма довольствия и вывешивалась на видное место, и каждый осужденный мог подойти и посмотреть: хлеба столько, каши столько, масла столько, соли столько, перца столько. А ещё, из того, что им готовилось, выставлялось дежурное блюдо, и дежурный офицер должен был снять с него пробу! Не дай бог, этот бедный политический запоносит потом! Дежурный офицер расписывался в журнале снятия пробы: калорийность пищи, солёная-недосолёная и прочее. И отвечал за всё это! Рабочих бы сейчас так кормили.

— Скажите, какое количество человек содержалось в колонии? По версии экскурсоводов, там было 1000 человек.
— Колония была рассчитана на наполнение 220 человек. В 37-й сидело человек 90. В 35-й — 150.
— Я вот тоже тогда не понял, как в этих двух бараках 1000 человек разместить?

Вели беседу и записали интервью
Сергей ВИЛИСОВ и
Павел ГУРЬЯНОВ.

Оцени новость

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично Будь первым
Загрузка...