В июне сорок первого…

В июне сорок первого… - фото

Теплой летней ночью я рыбачил на небольшой тихой речке в центре России. Снасти были заброшены, в котелке варилась уха из мелочи, пойманной вечером. Было откровенно скучно. Поэтому, когда я увидел знакомого лесника, неторопливо плывущего на своей лодочке, я пригласил его к «столу».
Он подплыл, мы привязали лодку и пошли к костру. Он заметно хромал. Я спросил, что у него с ногой. «Это немецкий осколок сделал меня инвалидом», — сказал лесник. Я удивился тому, что он успел повоевать – выглядит-то не очень старым, и попросил рассказать о войне. Он помолчал и согласился.
«Родился я в глухой деревне, вырос в лесу, и это потом мне сильно помогло. Призвали меня в армию в 1940 году. Служить мне выпало в Белостоке. Теперь он в Польше, а тогда это был пограничный город.
Утро 22 июня буду помнить всю жизнь, как нескончаемый кошмар. Разбудили нас взрывы и стрельба. Казарма уже горела. Первые, кто выбежал из казармы, были скошены тут же. Оставшиеся выбили табуретками окна и начали в них выпрыгивать. Выбрался из казармы и я, прямо в исподнем белье. Упал на землю, осмотрелся. Со всех сторон грохотали автоматные очереди, они косили моих бегущих товарищей. Стреляли немецкие диверсанты, окружившие казарму. Скоро стрельба затихла.
Немцы стали сгонять уцелевших и легко раненных на площадку перед казармой. Тех, кто не мог подняться, добивали короткими очередями. Они достали губные гармошки, стали что-то играть, затем стали тыкать в нас автоматами и орать: «Русиш швайн, пляши». И мы, чуя близкую смерть, начали топтаться, изображая танец. Тех, кто плохо плясал или пытался вырваться из круга смерти, добивали из автоматов или штыками.
Толпа быстро редела. Когда совсем стало мало живых, я пополз из круга, каждую секунду ожидая выстрела или удара штыком. Но смерть на этот раз не тронула.
Так я дополз до забора, потом вдоль него, навстречу всходящему солнцу. Стрельба и страшные звуки губной гармошки становились все тише. Не веря своему счастью, что остался жив и даже не имел ни одной царапины, я все полз и полз, пока не оказался в лесу. Благо, что военный городок был небольшой, а лес — рядом. Забравшись в чащу, упал в траву и долго лежал, пытаясь осмыслить происшедшее.
Я понял, что немцы напали на нас и что началась война. Тогда я встал и пошел на восток, надеясь выйти к своим.
Понятно, что надежды найти «нашу» воинскую часть были наивными. Немцы ехали по дорогам на машинах и танках. А я шел босиком по лесным тропинкам. В деревни поначалу старался не заходить — я уже знал, что польское население к нам относилось злобно, немцы им были милее.
Встречались наши разбитые гарнизоны, видел много убитых. Пришлось с них снимать ботинки с обмотками, галифе и гимнастерку. Таким страшным способом я приоделся, нашел кое-что из еды. Встречал и наших солдат. Одиночек и целые группы. Но я присоединяться к ним не стал, хотя и предлагали. Я понимал, что группа более заметна и у нее больше шансов напороться на немцев.
В конце второй недели я прошел старую границу. Еще через несколько дней я вышел к деревне, где находились наши.
Здесь были представители почти всех родов войск. Больше половины, включая и меня, — без оружия. Видимость дисциплины соблюдалась всеми добровольно. Иначе, видать, нельзя. Но самое страшно было то, что не знали, что делать дальше. Фронт был далеко на востоке, лавина немцев катилась по дорогам; сюда, в эту глушь, они пока не заглядывали. Но все понимали, что это долго продолжаться не может.
Но однажды утром прошел слух, что на улице какой-то старший лейтенант собирает желающих прорываться через линию фронта. Я выбежал на улицу и увидел молодого старшего лейтенанта. Он громко сказал: «Передайте всем, кто хочет пробиваться к нашим, надо собраться за околицей через час. С собой ничего не брать, кроме вещмешков, у кого они есть. Пусть идут только те, кто может долго бежать и будет беспрекословно выполнять мои команды, независимо от звания. За неподчинение — расстрел на месте».
Мне этот старлей сразу понравился. В нем чувствовалась какая-то спокойная уверенность. Я решил идти с ним, хотя понимал, что это будет тяжело. Собирать было нечего, я проверил свою одежду и, главное, обувь на ногах. Немного подождал и пошел к месту сбора. Там уже собралось около трехсот человек.
…Что стало с оставшимися — я не знаю. Когда отбежали километра на три, он нас остановил, снова построил, разбил на взводы и назначил старшего в каждый взвод. Потом изложил нам план прорыва. По его плану мы должны сразу повернуть на запад. Там, недалеко от старой границы, есть склады военного имущества, захваченные немцами. Мы их должны отбить, взять там обмундирование, вооружение и продукты питания. А дальше, понятно, путь на восток, в сторону фронта.
Бежали мы лесными дорогами, оставляя в стороне деревни. К утру следующего дня мы прибыли в район склада. Ошалевшие от неожиданности немцы только и успели несколько раз выстрелить.
Старший лейтенант объявил, что дает нам три часа (время до смены караула у немцев). За это время он приказал поесть, но немного, сменить обмундирование, выбрать себе оружие, желательно полегче, в вещмешок положить патроны, несколько пачек галет или сухарей, а оставшееся место заполнить сахаром — рафинадом. Приказал также каждому закрепить на поясе флягу с водой. Останется время — отдохнуть по возможности.
Я первым делом съел две банки тушенки с галетами, вдоволь напился воды и малость отдохнул. Потом полностью сменил обмундирование, выбрал себе легкий кавалерийский карабин, полсотни патронов к нему, взял галет и сухарей, остальное место в вещмешке заполнил, как приказано, сахаром-рафинадом.
Склад подожгли. Было очень жалко, но оставлять его немцам тоже нельзя, это мы понимали. Ну, а нам теперь предстояло самое трудное — добраться до линии фронта и пробиться к своим. Теперь для этого у нас было практически все. Мы были сыты, обуты, одеты, молоды и, главное, теперь безгранично верили своему командиру.
Он выбрал следующую тактику:
• двигаться только по ночам, избегая встреч с немцами;
• бежать по сорок минут, потом привал десять минут, во время привала каждый должен положить в рот и сосать два кусочка сахара;
• днем все должны спать в чаще леса, восстанавливая силы.
Как я уставал во время бега — даже сейчас страшно вспомнить. Казалось, еще минута, и упаду замертво. Но передавали по колонне: «Привал, сахар в рот». Все падали на землю, доставали сахар, клали его в рот. Казалось, что нет на свете силы, которая могла бы нас поднять с земли и заставить бежать. Но вот чудо. По мере того, как сахар таял во рту, силы восстанавливались. И через десять минут, когда звучала команда: «Подъем, бегом марш», все вставали, строились и бежали. И так всю ночь. Утром мы сходили с дороги в лес, съедали по пять кусков сахара с галетами или сухарями, запивали водой и валились спать. Не спало только боевое охранение.
Теперь стало ясно, зачем нам столько сахара. Нашлись образованные, которые объяснили, что сахар изо рта попадает прямо в кровь и восстанавливает силы организма, более короткого пути нет. Ближе к вечеру, если позволяла обстановка, мы начинали движение, если нет, то дожидались темноты. Через две с половиной недели, когда наши вещмешки стали совсем легкими, мы услышали впереди отдаленный гром канонады. Это была линия фронта.
Командир решил пробиваться через линию фронта с ходу, после ночного марша. Ранним утром мы ударили с тыла по немецкому переднему краю. Завязался бой, но самое страшное было в том, что наши подумали, что это немцы идут в наступление, и открыли по нам артиллерийский и минометный огонь.
Вскоре наши, видать, сообразили, что что-то не так, и перенесли огонь на окопы немцев. Я пополз вперед и скоро свалился в наш окоп.
Только половине отряда удалось сделать то же самое. Многие были ранены. Остальные погибли в бою или на нейтральной полосе, от огня наших, что особенно обидно. Нас помыли в бане, обмундировали, выдали винтовки и отправили на передовую. Но воевать мне довелось мало.
Где-то через месяц, во время атаки, осколок срезал каблук и часть пятки. Полгода меня лечили в разных госпиталях, потом комиссовали вчистую и выдали белый билет. Вернулся я домой в свою деревню, через время женился на первой красавице. Жена родила мне пятерых детей. Сам я устроился работать лесником, построил дом, завел хозяйство. Вот так и живем. На память о сорок первом мне осталась хромая нога и нелюбовь к сахару. Видать, наелся я его тогда на всю оставшуюся жизнь».
На востоке разгоралась заря. Увлеченные рассказом, мы и не заметили, как прогорел наш костер и начался рассвет. Лесник попрощался, сел в лодку, поплыл по течению реки и скоро растворился в утреннем тумане. Больше мы не виделись. Но еще долго в моем воображении рисовалась картина, как по ночному лесу бегут три сотни бойцов. О войне столько написано, что, казалось бы, нового добавить уже нельзя. Но получается, что сколько осталось живых героев, столько и будет удивительных историй, похожих на эту.

Г.Г. ПЕСОЦКИЙ, г. Саров. 1997 год.

Оцени новость

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично Будь первым
Загрузка...