Сталин: свет личности

Сталин: свет личности - фото

Иосиф Виссарионович Сталин давно умер. Родившимся в год его смерти мужчинам недалеко до пенсии. Без малого двадцать лет его усиленно хулят в стране и за ее пределами правительственные, псевдодемократические и либеральные СМИ, а народ вспоминает о нем все чаще. Рейтинг Сталина как выдающегося государственного деятеля растет, и никакая брань, смакование ошибок, копание в личной жизни не могут его перечеркнуть.

Как и большинству населения, непосредственно видеть товарища Сталина ни мне, ни окружающим не довелось. А вот с именем Сталина моя семья была связана всей своей жизнью.

…Весной сорок первого мама с детьми уехала к бабушке в Сталинград за помощью: у мамы должен был родиться третий ребенок. Но началась война. В квартире остались одни женщины и дети. Весной сорок второго на Сталинград была сброшена первая бомба.

С каждым днем бомбежки усиливались. Сначала мы пережидали их дома, потом уходили в погреб; когда сгорел дом со всем имуществом, нашли приют в бомбоубежище, уцелевшем под развалинами. Тетушки пошли искать выход из положения и увидели грузовую машину, возле которой находилось несколько военных. Обрисовали ситуацию, и старший группы сказал: «Товарищи, надо помочь». Оказалось, машину по военной надобности отправляют в тыл, за Волгу. На другой день в назначенный час нас, четырех женщин и четверых детей, погрузили в кузов и накрыли брезентом. Задолго до переправы грузовик встал в длинную, медленно идущую очередь. Немцы бомбили переправу каждую ночь, ее снова восстанавливали, не попасть под бомбежку было большой удачей. На остановке водитель откинул брезент: «Подышите пока воздухом», – и поставил меня в кузове на ноги. Дышать было нечем. Вечерний воздух был заполнен горькой едкой гарью. Высокие каменные развалины, остовы бывших домов, еще чадили. До железной дороги ехали по голой степи, налетали немецкие самолеты, бомбили и расстреливали машины. Заметив самолеты, водитель останавливался, велел прятаться в поле, сам ждал нас возле машины.

Нас никто не обидел, не обманул, не обобрал, не бросил. Чем смогли, помогли. Это была наша, Советская Армия. В Москве мне встретились еще два человека, семьи которых схожим образом вывезли и тем спасли военные. Оба испытывают глубочайшее уважение к Советской Армии и называют город Сталинградом, как называли защитники, отдавшие за него жизнь. Вернувшиеся с войны ветераны просили вернуть Сталинграду его гордое название, но современным верховным главнокомандующим в тени Сталина будет зябко и неуютно.

Если задаться вопросом: в современной армии на военном пропускном пункте кого пропустят скорее? Безденежных и беспомощных женщин с малолетними детьми или вооруженных бандитов, способных дать взятку? Ответ выйдет неприличный, поскольку прецеденты были. Оружие распродавали, корабли с современным вооружением сплавляли за границу на металлолом, в Москву, на Дубровку, вооруженные бандиты проехали через всю страну.

***

…На Урале отец несколько раз писал в военкомат просьбы отправить его на фронт. У металлургов была бронь, но, в конце концов, отца призвали. Отец получил три ранения, лечился в госпитале. Рука не восстанавливалась полностью, и отцу предложили остаться в артиллерийском училище под Москвой. Он снова писал рапорт об отправке на фронт. Теперь он стал начальником штаба полка. Полк менял позицию, его отступление прикрывала артиллерийская батарея, с которой остался отец. Прямым попаданием батарея была уничтожена. Отец погиб двадцати девяти лет отроду, в начале сорок третьего на Украине, под селом Вербки Днепропетровской области. Житель этого села говорил маме: тем, кто погиб при наступлении и похоронен в братской могиле, поставлен памятник. Могил тех, кто погиб при отступлении, не сыскать. А в случае прямого попадания? Я не хочу видеть немецких могил на нашей земле. Абсолютно ничего не имею против немцев, мирно живших в России веками. Глубоко уважаю немецких антифашистов. Но могил захватчиков на нашей земле не должно быть. Пришли с войной – значит, сгинули. Наше рыночное руководство думает иначе. А Сталин бы этого не позволил.

Отец, несмотря ни на что рвавшийся на фронт и в конце концов погибший, не был исключением. Такова была норма мужского поведения. Конечно, были и дезертиры, были те, кто при отступлении оставался дома, а потом шел в полицаи, – всякое было, но эталон был высоким, и масса населения, поддерживавшая этот эталон, оказалась достаточной, чтобы в тяжелейших условиях одержать великую победу.

Воевали, кричат либералы, не за Сталина, а за Родину и семью. Конечно, за Родину и семью, но – со Сталиным. Вклад Сталина в единение народа, личный вклад Сталина в победу был наивысшим, и люди это понимали.

Сегодня, очернив Сталина, последовательно принимаются за маршала победы Жукова, выплескивают ложки дегтя на сталинских полководцев, обеляют предателей Власова и Краснова и в итоге фальшиво рыдают над победителями, «завалившими трупами» фашистов.

***

…Немцы бомбили железную дорогу до самого Куйбышева. Но хотя приходилось прятаться от бомбежек, подолгу ждать, ехать в теплушках и просто на открытых грузовых платформах под моросящим дождем – мы ехали к нашим. Прекрасное слово сейчас обесценивается, ему навязывается фальшивый смысл, но тогда наши раздавали эвакуированным муку на станциях, по вагонам разносили пшенную кашу в ведрах, и всех приютили в разных краях. Национальные различия не имели значения. Такая политика называлась дружбой народов, была закреплена при Сталине и сохранялась долгое время после его смерти. Теперь Сталина принято предавать анафеме за то, что в условиях жесточайшей войны он депортировал те народы, которые под влиянием своих клановых элит в массовом порядке перешли на службу к фашистам, наносили удары в спину военным, вырезали раненых и санитарок, выдавали партизан.

***

…Жизнь в эвакуации для всех была нелегкой. Временно из-за большой тесноты отданные родственнице отца, мы с сестрой стали болеть. Чтобы забрать своих детей, маме нужно было уехать из переполненного Свердловска, а значит, уволиться с Уралмаша, оборонного завода. Цеховое начальство ей в этом отказало, но люди посоветовали сходить к парторгу завода. Парторг внимательно выслушал маму и дал разрешение на увольнение со словами: «Дети нужны стране». Мама в партии не состояла, я тоже никогда не была членом партии. Но о партии, для которой в тяжелейшее время дети представляли большую ценность, я могу думать только с уважением. Отвращение у меня вызывают те, кто шельмовал эту партию, сравнивая положение беспартийного с положением человека, отсидевшего в тюрьме, предавал ее, а потом старался запретить, обеспечив себе бессрочное место в Госдуме.

Сегодня правящая партия настолько мало интересуется детьми, что производит над ними бесконечные эксперименты в области здравоохранения, внедряя платные операции, образования, проводя дрессировку по тестовой системе, воспитания, спокойно взирая на бесстыдные журналы, телепередачи и – для окончательного отупения – обычную рекламу. Жизнь ребенка ценится законодателями много ниже жизни педофила: даже если ребенок умирает (уж не говоря об искалеченных или несчастных детях с разрушенной психикой), педофил остается жить, его в тюрьме кормят, лечат, о нем пекутся правозащитники, его душой интересуется церковь. У Сталина были другие ценности.

***

Собрав детей, мама переехала в Реж, тогда небольшой уральский городок. Сначала получала аттестат, потом – пенсию на детей за погибшего отца. Мама снимала комнату. Она сумела привезти купленную до войны мебель из бывшей квартиры и меняла ее на продукты. Дрова – бревнами – ей привозили, как вдове фронтовика. В сезон женщин возили на поле: сажать, окучивать, убирать картошку. Мама белила комнату, сама пилила и колола дрова, носила воду, топила печь, летом выращивала овощи на огороде, ходила по грибы и ягоды, оставляя на меня младших, шила кое-что для соседок на чужой швейной машинке за неимением своей, а по вечерам, уложив малышей, учила меня, шестилетнюю, читать, записалась в библиотеку и приносила, какие достались, книжки, а через год, когда я пошла в школу, отвела и меня в библиотеку.

***

И тогда, и несколько лет после войны меня мучило постоянное чувство голода. Особенно тяжелой была первая зима, когда своей картошки у нас не было. Раза два-три мама брала предложенные соседкой «жирные» картофельные очистки, пропускала через мясорубку и жарила на смальце, поскольку продуктовые карточки отоварили смальцем, а ничего больше в доме не было. Хотелось спать, но вкусно пахло горячей едой, и я ждала темных лепешек на смальце. От грубой пищи и бараньего жира детский желудок тут же выворачивало наизнанку, а чувство голода только усиливалось. После, с огородом, стало полегче. Это было хоть и голодное, но счастливое время, без бомбежек и с мамой.

Однажды мама принесла из библиотеки какой-то учебник истории (детские книжки были в дефиците) и, как обычно, стала мне читать. Речь шла о бедняках, середняках и кулаках, и меня заинтересовало, к какой категории мы относимся. Мама пыталась объяснить, что так было раньше, но я настаивала; она подумала и, к моему удивлению, сказала: «Мы середняки». В тяжелейших обстоятельствах, без мужа, без своего жилья, при нехватке еды, одна с тремя малолетними детьми, она не захотела считать себя не только нищей, но и бедной. Понимала, что трудно очень и очень многим, считала, что, как и все, справится с трудностями.

Мне есть за что любить и уважать свою мать, но ее умение собираться в трудное время, способность не считать себя самой несчастной поистине замечательны. Лично я не могу без презрения и отвращения смотреть на холеные физиономии, произносящие с телеэкрана: «При коммунистах мы все были нищими».

Бесплатно учились в престижных вузах, испытывая обычные для студентов материальные трудности – ах, были нищими. Со временем, по большей части бесплатно, переселились из коммунальных квартир в индивидуальные – увы, оставались нищими. Дети не знали ни голода, ни отказа в игрушках – посмотрите на Запад, мы же нищие! Выстраивали дачу, но встречали трудности с приобретением машины – что же делать, мы нищие! Да вы, раздев догола и действительно оставив нищими по самому скромному подсчету треть населения страны, навсегда останетесь нищими – духовно. Потому что выбор денег да количества сортов сыра и колбасы в качестве мерила успеха и достоинства оборачивается деградацией личности.

Сталин к богатству, тем более — к показному блеску роскоши, был безразличен, богатства наследникам не копил, все, что создал, оставил народу. Жадные до невероятия, созданные преисподней из грязи богачи рассуждают: ему ничего не было нужно, потому что он владел всем. Согласимся: ведя за собой большинство народа, не предавая его ни в праздничные, ни в траурные дни, не жалея усилий на укрепление и развитие страны, Сталин находил отклик в душах людей. Он владел всем, потому что владел людскими душами. Вещей после его смерти не осталось. А на небо, в историю, ему было что взять.

А вот как работала милиция при Сталине. В сенях висела единственная ценная мамина вещь, теплое зимнее пальто с воротником из каракульчи, которое, как тогда говорили, справили мои родители перед войной. Выходить приходилось часто, дверь не запиралась, и пальто украли. Нашла мама на полу в сарае брошенную кем-то старую рваную телогрейку и побежала в милицию. Через некоторое время пришла узнавать, как дела. Ей сказали, что воров нашли, но пальто уже успели сменять на телушку, приведенную на рынок неизвестным продавцом из другого района, так что шансов найти пальто практически нет. Мама смирилась с потерей и перестала надеяться, как вдруг ее вызвали в милицию. Сурового вида милиционер отвел ее в помещение, где висели какие-то вещи, и спросил, нет ли здесь ее пальто. Тут она увидела свою драгоценность, и слезы радости и признательности брызнули из глаз. «Нашла? Забирай и уходи», – только и сказал милиционер.

А как работает милиция сегодня?

***

После Победы оставшийся в живых мамин брат собрал сестер и осиротевших племянников в Киеве, который ему когда-то приглянулся. Единственный мужчина в семье из одиннадцати душ, он ладил топчаны, полки, перегородки в отведенном мобилизованному офицеру с семьей помещении – конечно, без удобств.

Со второго класса я училась в русской киевской школе.

Школа была женской (по мне, это минус), но ябед в классе не было. Более того, когда разгневанная жалобами в учительской классная руководительница грозно спрашивала: «Кто это сделал?» – класс молчал, но виновная или виновные вставали сами. Девочки были из семей разного достатка и положения: у кого отец в орденах пришел с войны, у кого погиб, у кого не был на фронте, кто-то об отце помалкивал. Школьные формы тоже были разного качества, но на взаимоотношения эти факты не влияли. Больше дружили, чем ссорились, неписаные правила никто не устанавливал, но предательство презиралось, личная гордость была выше трусости, – вот и вставали сами.

Моя школа находилась недалеко от знаменитого Владимирского собора (которым теперь завладели раскольники). Звон колоколов в положенные часы плыл по всей округе. Должна засвидетельствовать, что такое соседство ни раздражения, ни преследований не вызывало. О расстреле царской семьи учителя сообщали как о печальной необходимости тяжелого времени, с заметным оттенком сожаления. Одна из соучениц собиралась после окончания школы замуж за семинариста – и ничего, никакой реакции. Не понимаю я батюшек, проклинающих «безбожное время», особенно большевиков.

Если то время – безбожное, стало быть, скверное, то что же нынешнее – божественное или хотя бы приближающееся к таковому? Время массовой безработицы, изгнанных из квартир в бомжи, детской порнографии и педофилии, наемных убийц, наркомании и алкоголизма, венерических болезней и СПИДа, – это какое время? Неужели церковь, заодно с властью, хочет списать убийственное для страны время лжедемократических перемен как период, необходимый для борьбы с большевизмом? В таком случае периоду не будет конца.

…Сталин умер, когда я училась в девятом классе. Это были печальные дни. Некоторые плакали, я тоже. Нынешние хулители Сталина этого не поймут.

Елена Винокурова

sovross.ru