Крапива

Крапива - фото

Я точно была девочкой, покуда ручонки и ножонки туго стягивали пелёнки.

Но едва от них освободилась да поокрепла, полезла на заборы, чердаки, деревья, стала метко швырять камни, пулять из рогатки и отчаянно драться с мальчишками.

Бабушка, приводя меня и мою одежду в порядок после сражений, удручённо качала головой, сердито гудела:

— У-у, богова ошибка!..

Дед, у которого было пять дочерей, конечно, ждал внука. Моё появление повергло его в уныние.

Но через несколько лет, узрев, что из меня вырастает что-то похожее на его мечту, радовался:

— Ай, молодца внучка! Это по-нашенски: умрём, а пощады не попросим!..

Прижигая мои раны густым йодом, дед заглядывал мне в глаза (не плачу ли?), хитровато спрашивал:

— Больно?

Я знала, какой ответ ему по душе, и отчаянно (чтобы к тому же и боль притупить) орала:

— Не-ет!!!

Старик ликовал:

— Держись, казак, атаманом будешь!

А бабушка стонала:

— И-изверг!

— Ну не скажи, — возражал «изверг». — Это профилактика. Жизнь у русской бабы не пироги да пышки, а тумаки да шишки. Тут с младых ногтей нужно учиться и удар держать, и со сдачей не замешкаться.

Старик словно предвидел, что дни грядущие мне готовят. Дедова закалка впоследствии ох как пригодилась! И вообще его на хромой кобыле не обскачешь — умён и прозорлив…

Это наш великий вождь и учитель не смог у себя под носом разглядеть волка, нацепившего овечью шкуру. Подписал с ним бумажку о дружбе и успокоился. Словно той бумажкой можно было страну от бомб и снарядов оборонить.

А дед, мудрейший простолюдин-недоучка, говорил моим родителям:

— Драпать нужно из Ленинграда. Война на носу, а тут до границы рукой подать.

Так и вышло — ахнула такая бойня!

Отца из-за язвы на фронт не взяли. С театром, где он работал режиссёром, папа в тыл не уехал, потому что маму (редактора радиовещания оборонного завода) из окружённого врагом города не отпустили.

Папа голода не перенёс — умер. А мы, нахлебавшись горькой блокады до слёз, как только стало возможно, рванули к деду с бабушкой на Урал, где они обосновались незадолго до войны.

* * *

Эшелоны с беженцами то и дело загоняли в тупики, освобождая дорогу составам, на вагонах и платформах которых было написано: «Тыл — фронту!», «Всё для фронта! Все для победы!»…

…И сегодня понять не могу, из каких таких чудо-закромов наши сопровождающие на этих полустаночках наскабливали нам, блокадникам, паёк. Мало того, нас кормили как положено — горячей пищей! Но ведь они-то сами явно перебивались с кваса на воду…

Но больше того поражали люди, сбегавшиеся на станциях и полустанках к нашему «блокадному» эшелону. Они, полуголодные, совали в наши руки варёные картофелины, брюкву, свёклу, свежие огурцы, морковь, лук…

Плакали навзрыд обнимая.

Целовали, как родных, приговаривали:

— Ешьте! Ешьте, милые, дорогие. Ешьте на здоровьичко. Настрадались, горемычные. И не обессудьте, родненькие, хлебушка-то у самих нету…

…Помню сопровождающую наш эшелон женщину-врача. Худющая (кожа да кости), в застиранном, почти сером халатике, который болтался на ней, как балахон на жердинке. С лицом тоже серым от бессонных дней и ночей — ехали-то в основном дистрофики, больные, а за ними уход да уход нужен.

Во время стоянок она всё-таки умудрялась где-то изыскивать силы — бегала вдоль состава, пыталась разогнать наших сердобольных благодетелей. Кричала охрипшим голосом:

— Нельзя, нельзя им! Поймите же, им нельзя больше нормы. Люди вы или олухи? Переедание для них смерть!

А ей летело со всех сторон:

— Змея подколодная…

— Вражина…

— Фашистка…

— Гитлеровцы голодом морили, и эта кусок изо рта вырывает…

А «змея», «вражина» и «фашистка» была права: эвакуированные, истощённые голодом блокадники умирали ежедневно… десятками! Сотни из нас стонали и корчились от болей в желудках и кишечниках, стенки которых за время блокады, попросту говоря, съели сами себя, и малейший плохо пережёванный или сухой кусок прорывал их насквозь.

…Я, очень смирная от бессилия в начале пути, где-то к середине подкормилась, ожила и повеселела настолько, что едва смолкал скрежет тормозов, едва отворялись тяжёлые двери товарняка, выскакивала из смрада вагона и принималась играть. Конечно, в войну. А во что ещё может играть ребёнок, забывший, что такое мир?

О, сколько станций и полустаночков оглушал мой боевой клич! Но один полустанок памятен и по сей день…

Беленький, приземистый, с нахлобученной крышей вокзалишко притаился под высокими соснами и был похож на гриб-боровик.

За ним я обнаружила дебри крапивы. Мигом вообразив себя лихим будёновцем, а крапиву — вражеским войском, я «поскакала».

И вдруг хлестнула, а густой куст качнулся, но устоял! Размахнулась снова. И тут… Не знаю, что произошло (я и видела-то какую-то долю секунды), но я совершенно отчетливо увидела… мутно-зелёные глаза крапивы. Они

будто спросили меня с горьким недоумением:

— За что?

И, дрогнув, растение переломилось. Верхушка обвисла, беспомощно качаясь… Стыд и жалость опалили меня. Отшвырнула я «саблю» и «коня». Достала из кармана платья тряпочку, заменявшую носовой платок. Долго и очень бережно перевязывала место удара.

Шептала раненой крапиве:

— Сейчас… Потерпи… Сейчас тебе уже не будет больно…

Дотронулась губами до её мохнатой макушки, и она не ужалила. Простила? А может, была добрее меня…

* * *

С тех пор ничего не мну и не рву походя. Даже букетов не люблю — не могу забыть глаза крапивы…

Луиза ФАТЕЕВА

Оцени новость

УжасноПлохоСреднеХорошоОтлично Будь первым
Загрузка...